Танец и эрос
Материал из HEPTACHOR.
Танец и эрос
С древности танец был связан с эросом. В весеннем обряде оплодотворения земли, например, пляска соседствовала с ритуальным совокуплением в поле. Празднества в честь Диониса – оргии – сопровождались исступленными и эротическими танцами. По крайней мере, такой образ сложился у нас благодаря многочисленным изображениям пляшущих вакхантов и вакханок. И позже, уже утратив магическую функцию, танец продолжал нести в себе мощный эротический заряд. В танце отношения полов были свободнее, интимнее, непринужденнее, чем в обыденной жизни. Дистанция между танцующими вместе мужчиной и женщиной максимально сокращалась – как в буквальном, так и в переносном смысле. Будь-то народное гулянье или придворный бал, попавшие на них мужчина и женщина оказывались в центре шумного празднества, в ситуации близости, невозможной при других обстоятельствах. «Верней нет места для признаний», – писал Пушкин о бале. А во Франции на деревенских праздниках существовала церемония «дарения», когда глава празднества бросает жребий, кому с кем танцевать, и объявляет, например, что «отдает Пьера Мари». Хотя Мари это не обязывало ни к чему, кроме одного или нескольких танцев, «дарение» служило началом многих помолвок и свадеб.
Перестав быть частью магии, танец все-таки оставался высоко ритуализованным действом. И деревенский праздник, и бал были организованы в соответствии с жесткими правилами. Ю.М. Лотман назвал эти правила грамматикой бала. Хорошо знакомая завсегдатаям, для непосвященного эта грамматика оставалась загадкой – раскрытой книгой, которую он, тем не менее, не мог прочесть. Состоящий из жесткой последовательности частей, бал складывался в подобие театрального представления: в нем каждому элементу соответствовали типовые эмоции (от входа в залу до разъезда), фиксированные значения, стили поведения. Строгий ритуал делал бал похожим на военный парад, но он же позволял отступления, «бальные вольности», которые нарастали к финалу.
Бал был сочетанием «порядка» и «свободы». Жестко формализованные, торжественные танцы – такие, как менует и полонез, которыми обычно открывался бал, чередовались в нем с танцами-играми – котильоном и мазуркой. В конце концов на бал проник и «простонародный» вальс, который блюстители бальных нравов дружно критиковали за «непристойность». Мадам Жанлис в «Словаре придворного этикета» возмущалась: «Молодая особа, легко одетая, бросается в руки молодого человека, который ее прижимает к своей груди, который ее увлекает с такой стремительностью, что сердце невольно начинает стучать, а голова идет кругом! Вот что такое этот вальс!» (Цит. по: Ю.М. Лотман. Роман Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л.: Просвещение, 1980. С. 85-86).
Католическая и пуританская Европа не одобряла танцев, видя в них начало разврата. Религия, писал Ницше, «дала Эросу яду. Он не умер от этого, но выродился в порок». Порочным стал считаться и танец; в мире буржуазной пристойности вольная пляска была невозможна. Танец переместился в кафешантаны, трактиры и другие злачные места. В гостиные он допускался только в виде хорошо выдрессированных танцевальных па, которые исполняли тщательно одетые, причесанные, обутые в бальные туфли люди. Из-за того, что танец, как и театральные представления, связывался с вольным поведением, к профессиональным танцорам, как и актерам вообще, относились как к париям. Во Франции еще в XVIII веке актеров и актрис запрещали хоронить на церковных кладбищах, приравнивая по греховности к самоубийцам. Плясуны, фигляры и скоморохи пугали истеблишмент: слишком сильна еще была древняя связь танца с запретной магией и эросом.
