Танец и магия
Материал из HEPTACHOR.
Танец и магия
Танец всегда был частью магических ритуалов. В самых древних из них – оргиастических культах – танец даже соседствовал с человеческими жертвоприношениями. Жрицы подземной богини Ночи – менады – собирались на ночные радения, экстатически пророчествовали, поклонялись змее, вернее, Змию, от которого на оргиях рождался младенец. Неистовые служительницы ночной богини, с факелами в руках, увитые змеями вели ночные хороводы. Во время них они и сами впадали в исступленное состояние, и наводили безумие на каждого, кто случайно увидит их пляски. Менады, вакханки, Эринии – древние давали им разные имена – обычно предстают либо несущимися в бешеной пляске, либо свалившимися от усталости, но готовыми в любой момент вскочить и продолжить свое исступленное кружение или преследование священной жертвы. В древней Греции ночные радения соврешались на горе Парнас. По ночам от ее вершины исходил свет, который внушал людям мистический трепет сверхестественного присутствия. Память об оргиях менад сохранилась в средневековом предании о шабашах ведьм, которые тоже проходили на вершине горы (Вячеслав Иванов. Дионис и прадионисийство. Санкт-Петербург: Алетейя. 1994. С. 66-67.)
Самые таинственные ритуалы, самые строго хранимые секреты издревле были связаны со смертью. Цель их – повлиять на царство мертвых, обеспечить покойному возрождение или хотя бы достойную жизнь за гробом. Глядя на то, как зерно, умирая в земле, возрождается новым колосом, древние верили, что че-ловек, умирая, может либо воскреснуть вновь, либо, по крайней мере, обрести за гробом новую блаженную жизнь.
Древние греки считали, что для этого он должен быть по-священ в тайное учение элевсинских жрецов Деметры и Коры. Посвящение совершалось на Элевсиниях. Объявлялось священное перемирие, в Элевсин стекались толпы народа. «Из Афин шла процессия и несла закрытый круглый короб, а в нем неведомые священные предметы. Были жертвоприношения, ночные песни и пляски, посвящаемые постились, а потом пили Деметрино питье «кикий» из вина с тертым сыром, крупой и кореньями и входили в храм. Там перед ними раскрывался заветный короб, показыва-лись и объяснялись священные предметы, а потом каждый произносил слова: «Я постился, я пил кикий, я брал из ко-роба, я сделал то, что сделал, я положил обратно в короб» — и считался посвященным. А на другую ночь для тех, кто был посвящен в прежние годы, показывалось еще более та-инственное зрелище — сперва мрак и плач со всех сторон, а потом яркий факельный свет и ликование. Но что это были за священные предметы и что это было за зрелище, нам неизвестно. Об этом всем разрешалось знать и никому не разрешалось говорить — и, действительно, об этом никто не говорил и не писал. А знали все, потому что в элевсинские таинства посвящались даже рабы: перед смертью все равны.» (М.Л. Гаспаров. Занимательная Греция. Рассказы о древнегреческой культуре. Москва: Новое литературное обозрение, 2000. С. 191.)
Иногда пляска составляли главную часть магических обрядов. Так, например, было, в древнеславянских «проводах русалок» - ритуалах, связанных с земледелием и совершавшихся в начале лета, когда нивам нужна была влага. (Отсюда и наша русалка – водяная дева-чародейница.) Русалии и были обрядом призыва дождя и молением о будущем урожае. Игрищами русальной недели руководили специальные «русальщики», или «русальцы». Они совершали магические действия с водой и травами - чародейными зельями - повторяя двойственные функции русалок.
В Болгарии так было еще в XIX веке. Вот как описывает это историк и этнограф Б.А. Рыбаков. Дружины русальцев (от 3 до 13 человек) переходили из села в село по кругу — так, чтобы к концу русальной недели вернуться в то село, где проживает главарь. «Там, где они прошли, нивы цветут и обещают хороший урожай». Дружины русальцев формировались из местных крестьян, но принятие в русальцы было обставлено почти такими жег сложными обрядами, как и в масонскую ложу. Это связано с тем, что церковные власти жестоко преследовали языческие культы. Для русальцев было важно, чтобы они во всю русальную неделю не крестились и не молились по-христиански ни при каких обстоятельствах.
Всеми делами руководит главарь («ватафин»), которому повинуются беспрекословно. В обычной жизни — это один из жителей деревни, но его отличает наследственное звание главаря русальцев, полученное им от дедов и прадедов. Право наследования звания строго ограничено. Главарь-ватафин является основной фигурой русалий; без него русальские празднества невозможны, как невозможно церковное богослужение без свя-щенника. Только главарь-колдун может собирать волшебные русальские травы, только он знает все заклинания, он освящает знамя, он руководит играми, только ему повинуются языческие божества – русалки и самовилы – полу-женщины, полу-птицы.
Главарь выбирает новых русальцев и посвящает их. Русальцем может быть толь-ко честный, уважаемый человек, непьющий, хороший семьянин, здоро-вый, хорошо сложенный, умеющий танцевать и прыгать. Он должен под-даваться гипнотической силе главаря, обязан строжайше хранить русаль-ские тайны. На сбор сведений о кандидате уходили недели. Неофиту давали наставника, заставляли поститься 3—7 дней, после чего в кругу старых русальцев его обрызгивали заговоренной водой со священными травами, и он давал страшную клятву исполнять весь русальский ряд и хранить тайну. Клятва начиналась торжественным проклятием за нарушение заветов: «Да погаснет очаг в моем доме, пусть змеи и ящеры совьют свои гнезда в нем...», а завершалось не менее суровой карой: «Да не примет земля мои кости...»
Перед русалиями главарь-волхв созывает русальцев, готовит на глазах у них новое знамя из нового полотна с зашитыми в углы священными травами (в том числе «перуника», названного так в честь бога Перуна), поливает знамя чародейной водой и раздает русальцам хранившиеся у него «тояги» — священные жезлы со священными травами, нередко переходящие по наследству от отца к сыну. В конце обряда ударом такого жезла разбивается глиняный сосуд со священными травами. Русальцы надевают венки, увитые самовильскими цветами, и подвешивают к поясу и к обуви звоночки, звенящие при ходьбе и пляске. Непременный участник русалий – «свирец» или «свирач» – флейтист, знающий особые самовильские, русальские мелодии. Самая темпераментная заключительная самовильская мелодия в Болгарии носит название «флоричика», напоминая о магическом смысле русалий, связанном с ростом и урожаем. Русальские игры состоят в хороводах и разнообразных танцах – кружении, извивании, прыжках. Хоровод несется в бешеном темпе, кажется, что русальцы не касаются земли. Пляска сопровождается восклицаниями, вскриками. Устав, русальцы подкрепляют себя чесночным настоем из магической чары. Игра завершается тем, что «русальцы доходят до исступления и падают без чувств». (Б.А. Рыбаков. Язычество Древней Руси. Москва: Наука, 1987. С. 678-680.)
С приходом в славянские земли христианства на языческие обряды был наложен строжайший запрет. Церковь изображала язычников отродьем дьявола и заклеймила их обычаи. Но «многовертимое плясание», «говор бесчинный» и «пение бесовское» продолжались – под видом празднования Святок и дня Ивана Купалы. В середине XIV века новгородское духовенство добилось того, что «новогородци утвердишася межи собою крестным целованием, что им играния бесовскаго не любити и бочек не бити». Но церковное уложение – Стоглав – сви-детельствовало о живучести языческих обрядов: «в навечерие рождества Христова, и в навечерии Богоявления господня сходятся народи, мужи и жены и девицы, на нощное плешевание и безчисленный говор, на бесовские песни и плясание». «И в праздник весь день мужи и жены и дети в домех, по улицам отходя, и по водам глумы творят всякими играми и песньми сотанинскими и многими виды скаредными». А вот строки из царской грамоты середины XVII века: «А об рождестве Христово и до богоявлениева дни сходятся мужесково и женсково полу многие люди в бесовское сонмище ко дьявольской прелести, многое бесовское действо играют, во всякия бесовския игры. А в навечерии рождества Христова и Ваcильева дни и богоявления господня клички бесовские кличут — коляду, и тайсень, и плугу. И многие человецы неразумием веруют в сон и встречу, и в полаз, и во птичей грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небывалые, и празднословие с смехотворением и кощунанием, и души свои губят такими помраченными и беззаконными делами. И накладывают на себя личины и платье скоморошеское, и меж себя нарядя бесовскую кобылку водят».
Празднование русалий хорошо описано в «Слове святого Нифонта о русалиях» (XIII век). На городской площади около церкви Нифонт встретил 12 русальцев, возглавляемых «унылым и дряхлым» старцем; затем он увидел музыканта-флейтиста, «скачя с сопельми и с ним идяше множество народа, послушающе его; инии же плясаху и пояху... влекомы в след сопелника». Горожане давали деньги музыкантам. Святой Нифонт «бе одержим великою печалью о таковей погибели... и моляшеся остати всем игр бесовъскых,— наипаче-же свое имение дают бесу лукавому, иже суть русалия иние же скоморохом». Русальские музыканты, гусляры и скоморохи, одетые в «скураты» – маски – и «деющие на глумленье человеком», строжайше наказывались. (Д.С. Лихачев, А.М. Панченко, Н.В. Понырко. Смех в Древней Руси. Ленинград: Наука, 1984. С. 156.) Вспомним скомороха из фильма «Андрей Рублев» (его играет Ролан Быков), которому за «бесовские» песни и пляску отрезали язык.
Но традиция русалий просуществовала долго, уйдя в подполье – или, вернее, в леса. Там на Ивана Купала наши предки жгли костры и скакали до исступления во славу древних богов – Леля и Макоши, русалок и самовил. Видя неискоренимость русальской традиции, церковь поматривала на нее на сквозь пальцы. Во время летних русалий от семика до петровского заговенья (но и только!) разрешалось даже пение девичьих песен с архаичным припевом «0—эв—Леля!» или «Лелемье». В этот кличе, прославлявшем языческого Леля, слышно греческое «эвое!» – клич вакханок и вакхантов во время празднеств в честь Диониса.
